Митрохин Дмитрий Исидорович



Когда родился: 15 мая

Где родился: Ейск

Когда умер: 7 ноября

Где умер: Москва
Гражданство: СССР

Жанр: пейзаж

Где учился: МУЖВЗ

{{}} {{}}

Биография

Отец художника, Исидор Егорович Митрохин — маленький торговый служащий; «10-летним был отдан в услужение негоцианту армянину, знал армянский и турецкий языки. Всю жизнь — друзья армяне». Дед по отцовской полосы, Егор Никитич Митрохин (1817, Тамань — 1887), происходивший из кантонистов военный фельдшер, «большой книгочей». Его супругой была Мария Дротенко — дочь кубанского казака.

Д. Митрохин. Уездное Е. Замятина. 1915, 1916 Д. Митрохин. «Сказки дедушки Петра» А. Рэнсома. Лондон. 1916 Д. Митрохин. Фронтиспис книжки А. Ренсома «Сказки дедушки Петра». Лондон. 1916

Мама, Васса Наумовна Чага — дочь негоцианта. Наум Степанович Чага, тоже казацкий отпрыск, «пришёл из кубанских степей в приазовское рыбачье селение (будущий Ейск) безграмотным босым подпаском». Благодаря собственному недюжинному мозгу и кипучей энергии стал судовладельцем, городским головой. Приобретя по случаю типографию, отошёл от дел, и отдался новенькому для него увлечению. Н. С. Чага оказал на художника очень огромное воздействие, в его мастерской Д. И. Митрохин ещё в ранешном детстве познакомился с полиграфическим искусством, что вылилось в страсть к книжкам и чтению, потом закономерно сказавшуюся на его большой эрудиции. Способности просто вступать в общение, без напряжения поддерживать беседу фактически на всякую тему, просто же войдя в очень требовательное культурное общество 2-ух столиц, Дмитрий Митрохин должен, естественно, и Науму Чаге, его мастерской, доступности различной литературы,— самой этой заразной страсти его к полиграфии во всех её проявлениях, в конце концов.

И мама и отец обожали читать, в доме с юношества помню много книжек и журнальчики для «домашнего чтения», с огромным количеством иллюстраций. Большой энтузиазм к работе печатного станка. С наборщиками и печатниками — дружба. Читать и отрисовывать тянуло меня с ранешних лет. ...Я с юношества лицезрел внимательных читателей. В доме деда, прибывшего с Кавказской Фанагорийской полосы и доживавшего собственный век на небогатую пенсию отставного военного фельдшера, были журнальчики и книжки 1860-х годов — «Сын отечества», «Ваза», журнальчик мод, «Огонёк» Германа Гоппе на розовой бумаге. Посреди книжек — Мартын Задека («глава халдейских мудрецов, гадатель, толкователь снов», многотомные «Приключения, почерпнутые из моря житейского» Вельтмана. ...Один из далеких родственников выписывал журнальчики Figaro Illustré, Illustration, Le Monde moderne. От него я в первый раз услышал имя Стейнлена (Théophile Steinlen). Он мне демонстрировал небольшую книгу Аристида Брюана Dans la rue с её ставшею поговоркою начальною строкою: «T'es dans la rue — va, te's chez toi» («Выброшен на улицу, так будь как у себя дома») с рисунками Стейнлена. В ней огромное количество трепещущих жизнью набросков уличных типов: бездомники, гуляки, уличные певцы, рабочие . 1902 — закончив Ейское реальное училище, едет в Москву, где поступает в Столичное училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ). 1903 — роль в первой для него выставке — XXV ученической МУЖВЗ. 1904 — перешёл в Строгановское училище; — 1-ые публикации: виньетки в ежемесячнике «Весы». 1905 — его керамика участвует в XII выставке Столичного приятельства живописцев; — в ноябре едет в Париж через Санкт-Петербург и Кёльн. 1906 — занятия в рисовальных классах Академии Гранд Шомьер (Académie de la Grande Chaumiére),— у Е. Грассе и Т. Стейнлена; — знакомство с С. П Ярёмичем; — исследование современной графики, рисунков старенькых мастеров, традиционной европейской и японской гравюры в парижских музеях, библиотеках и личных кабинетах гравюр; — «считал, что графика живая только та, что опирается на работу с натуры». 1908 — Санкт-Петербург; — работа в нескольких издательствах; — приглашают к роли в выставке «Мира искусства» Александр Бенуа и Константин Сомов (работы Д. И. Митрохина им показал отец последнего, хранитель Эрмитажа, Андрей Иванович Сомов, с которым Дмитрий Исидорович уже был знаком). 1909 — роль в «Салоне» С. Маковского; — в VI выставке Союза российских живописцев; — работы художника представлены на выставке в Литературно-художественном обществе (другие выставки, в том числе индивидуальные, представлены в перечне). 1910 — свадьба на художнице А. Я. Брускетти (28 марта 1872—1942), дочери итальянского инженера, работавшего в Рф.

В МУЖВЗ учителями Д. И. Митрохина были А. М. Васнецов («класс пейзажный») и А. С. Степанов (рисование животных), занятия у каких, по его словам, — вкупе с рисунком и акварелью, — в библиотеке Школы, завлекали его больше, чем учёба в классе. Но он «должен был для себя самого стать графическим факультетом: ведь таких не было в Рф, никаких „отделений книжки“». Живописец с благодарностью вспоминает хранителя Румянцевского музея С. П. Щурова, «неразговорчивого и угрюмого, но охотно раскрывавшего папки с гравюрами старенькых итальянских и германских художников». Много и повсевременно работает с натуры.

С переходом Д. И. Митрохина в Строгановское училище, он начинает заниматься под управлением С. И. Ягужинского (акварель) и С. В. Ноаковского (набросок). Знакомство с В. Д. Замирайло совсем склоняет его к необходимости выбора пути графика.

Творчество

Д. И. Митрохин. В древнем Петербурге. 1910. Акварель

Дмитрий Исидорович Митрохин, проживший огромную творческую жизнь, имел счастье обучаться, сотрудничать, быть в близких отношениях, состоять в объединениях и обществах со многими живописцами, посреди которых были и такие, чей след в искусстве XX века сравним с воздействием на ход истории важных открытий эры. В первых строчках автобиографических заметок художника находятся имена М. Ф. Ларионова, Н. С. Гончаровой и А. В. Фонвизина, учившихся плечо о плечо и друживших с ним, — С. Т. Конёнкова и С. В. Малютина, с которыми он работал в глиняной артели «Мурава».

В Париже Дмитрий Митрохин, невзирая на стеснённые происшествия и постоянную занятость работой («светская жизнь была не для меня»), довольно много разговаривает. Практически через 70 лет он вспоминал о собственных визитах в салон Е. Кругликовой, который, как и её парижская мастерская, перевоплотился в собственного рода российский культурный центр, где собирался «высший свет», «но для всех присутствующих искусство было главным», — о посещениях Максимилиана Волошина, в доме которого, по словам художника, он ощущал себя «более в собственной тарелке», куда также заглядывали многие сограждане, фланировавшие по Лютеции, и где в один прекрасный момент ему довелось повстречаться с Константином Бальмонтом (кратко знакомы они были ещё по Москве с 1904 года), «который привёл свою дочь, девченку, в красноватом пальто» — вот она память уже 90-летнего художника! И мемуары эти заполняются живым содержанием, видимыми видами зарисовок, когда он ведает о конкретной цели собственного пребывания в тогдашней столице искусств.

Меня увлекала уличная жизнь Парижа. Я был совсем счастлив в этом золотистом свете, со своим небольшим блокнотом в руках. Я отрисовывал, стоя среди улицы и не рискуя быть раздавленным фиакром. Живописцев там уважали, их не считали лоботрясами. Зима была мягенькая, как у нас на юге, ничто не мешало моей "кочевой" жизни. Можно было приобрести кулёк жареной картошки, заодно погреться у жаровни и поболтать с продавщицей. Ещё лучше были каштаны, так славно согревающие руки. Время от времени я позволял для себя зайти в кафе: спросив чашечку кофе, я часами отрисовывал, следя эту весёлую, пёструю, нищую жизнь . Д. Митрохин. Алиса Брускетти. 1909. Тушь

Рассказывая о собственных парижских временах, не случаем, и не без колера гордости, он отмечает, что на улицах французской столицы ещё висели плакаты Тулуза-Лотрека,— по признанию самого Д. И. Митрохина, оказавшего на него сильное воздействие,— как, вобщем, и на Пауля Клее, с чьим воздействием 1-ое некое время затейливо смешивалось в полосы творчества художника, что он сознавал,— как и воздействие, на определённых шагах, собственного огромного энтузиазма к искусству Анри Матисса и Поля Сезанна, Константена Гиса.

В различные периоды постижения стезей выразительности и мастерства энтузиазм этот фокусировался на различных их проявлениях, и с разной мерой их воздействия на миропонимание художника,— то эфемерных и практически конъюнктурных, а поэтому просто и безболезненно преодолеваемых, каковыми были, к примеру, салонные, бердслеевские, модерновые тенденции,— то, требовавших более долговременной «нейтрализации», чисто декоративных, стилизаторских орнаментальных, лубочных и набоечных мотивов; либо, напротив, в виде глубинного, сущностного осмысления, получившего реализацию в системе взглядов художника,— западноевропейской и японской гравюры,— на базовых принципах, не ограничивавшихся осознанием техники,— гравюры вообщем, сухой иглы, кьяроскуро, литографии, а именно. «Но, пройдя через эти увлечения», — пищет М. В. Алпатов,— «он возвратился к таким ценностям искусства, которые перерастают границы времени и места и есть повсюду».

Показательно то, что в первых же словах о начале собственного ученичества живописец вспоминает о библиотеке училища, «об большом и волнующем счастье», которое «давало собрание гравюр Румянцевского музея».

В не наименьшей степени, во всяком случае — на владении средствами самовыражения по части технической, чем соприкосновение с продуктом полиграфии — книжкой (по части умственного развития, — познания графики), сказалось знакомство художника с процессом печати, в том числе — ручной, который он конкретно знал по мастерской деда сызмальства — «Наборщики были моими друзьями. Слова вёрстка, шпона, шпация, литера, кегль, клише, корректура знакомы с детства».

Книжная графика Д. Митрохин. Иллюстрация к «Истории Альмансора» В. Гауфа. 1912

Первыми своими опытами в книжной графике Дмитрий Митрохин должен педагогу акварели Строгановки С. И. Ягужинскому, в 1904 году предложившему ему «небольшую работу для издательств», и оценившему её — Валерию Брюсову, в ту пору — главному редактору «Скорпиона». По возвращении в 1908 году из Парижа, где много отдало ему знакомство с С. П. Ярёмичем, в свою очередь, познакомившим художника с Е. С. Кругликовой, уже много лет жившей во Франции, — с известным польским архитектором Эдуардом Виттигом, в мастерской которого Дмитрий Митрохин в трудные деньки жил, он переселяется в Петербург, и приступает уже к периодической деятельности в качестве книжного иллюстратора, что довольно стремительно приносит ему известность, и чему содействовало знакомство с живописцами «Мира искусства». На исходном шаге удачному развитию творчества Д. И. Митрохина как художника книжки, журнального иллюстратора, естественно, сказалось и содействие Е. Е. Лансере, который направлял к нему издателей («Рисовал вкупе с ним натурщиц. Он приглашал их для собственной росписи в зале библиотеки Академии художеств… 1-ые годы моей жизни в Петербурге были очень скрашены вниманием Евгения Евгеньевича Лансере.» — Д. Митрохин. Автобиографические записи (1973)). В это время он начинает гравировать на линолеуме (у В. Д. Фалилеева),— «Гравировал цветные композиции, печатал не алкидными красками, а акварелью — японским способом». Сотрудничает со многими книжными издательствами: «И. Н. Кнебель», «Голике и Вильборг», «Просвещение», «Печатник», «М. и С. Сабашниковы» (для их Д. И. Митрохин разработал издательскую марку), «Аполлон», «М. В. Попов» и мн. др. Продолжает исследование собраний гравюр библиотеки Академии художеств и Эрмитажа. Много работает над иллюстрациями детских книжек, над журнальными заставками, шмуцтитулами, форзацами и т. п. Редчайшие по красе и гулкой выразительности, чеканному выполнению — «Уездное» Е. Замятина (1916; книгоиздательство М. В. Попова), «Русские сказки дедушки Петра» Артура Рэнсома (1916; Лондон и Эдинбург) и мн. др.

Очень важен факт, более всего говорящий о том, что собой представляет Дмитрий Митрохин как живописец книжки, в то время как она была пусть и огромным, но далековато не основным шагом в его творчестве — всегда, работая над оформлением того либо другого издания, при всём обилии графических приёмов, к которым живописец обращался, он управлялся единым принципом для всех частей книжки — начиная с обложки, форзацев и, кончая — шрифтом, декором — они все подчинены стилистической общности.

Мы начинали с ненависти к тому, что делалось в графике вокруг нас. Но одной ненависти — не много. Необходимы познания. Мы обратились к истории гравюры и книжки. Там отыскали оправдание собственной ненависти и доказательство корректности собственного пути. Старенькые мастера венецианских, базельских и лионских типографий и нюрнбергские гравёры оказались потрясающими учителями и консультантами, не отказывающими в драгоценных указаниях и на данный момент всем, кто в этом нуждается. — Д. Митрохин. Автобиографические записи (1973) 1911 — иллюстрирует детские книжки издательства И. Кнебеля (до 1914). 1912 — работает над обложками серий для издательства М. и С. Сабашниковых. 1913 — сотрудничество в журнальчиках «Сатирикон» (до 1914) и «Новый Сатирикон» (до 1917); — обложка «Кубка» В. А. Жуковского (издательство И. Н. Кнебеля, Москва); — в марте по приглашению дрезденского общества «Kunstverein» участвует с Г. Якуловым в выставке акварелистов. 1914 — декоративные бордюры журнальчика «Лукоморье» (до 1917). 1915—1916 — выполнил огромное количество книжных обложек. 1916 — принят в «Мир искусства»; — делает графическое оформление книжки Артура Рэнсома «Русские сказки дедушки Петра» (A. Ransome «Old Peter’s Russian Tales» — Лондон); — в конце года приступил к работе в отделе гравюр и рисунков Российского музея (следующие работы для полиграфии — в перечне). 1917 — мобилизация в армию с прикомандированием к «Трофейной комиссии»; — в сентябре в связи со гибелью отца едет в Ейск, где пробудет до конца будущего года — «очень много времени отдавал писанию с натуры, много работал свинцовым карандашом и акварелью, писал пейзажи, интерьеры, натюрморты и портреты».

В русское время живописец удачно развивает эту, поглотившую его и выполняемую им с любовью работу, увлечённо и очень успешно сочетая её с занятиями гравюрой, офортом, литографией. Им оформлено и проиллюстрировано неограниченное количество книжек и журналов в разных издательствах — «Огни», «Петрополис», «Петроград», «Мысль». «Прибой» и мн. др., в наилучшем из их — Academia (с которым он сотрудничал около 6 лет): «Семь любовных портретов» А. де Ренье (1920, 1921; Петроград), поэма-сказка Марины Цветаевой «Царь-девица» (1922); — изготовленные в уже ставшей классической для художника манере задористые перовые картинки для дизайна «Золотого жука» Эдгара По (1922), «Эпсина» Бена Джонсона (1920, 1921; «Петрополис»), — иллюстрации Виктора Гюго (1923), Анри Барбюса, Октава Мирбо, «Книги комедий» Аристофана (1930), «Эфиопики» Гелиодора (1932) и мн. др., — создатель различных декоративных частей многих изданий.

1918 — ворачивается в конце года в Петроград; — назначен заведующим Отделом гравюр и рисунков Российского музея. 1919 — доктор Высшего института фото и фототехники (до 1923); — работает над обложками для «Народной библиотеки» Госиздата; — обложки серий (до 1926). 1921 — вышла книжка Вс. Воинова «Книжные знаки Д. И. Митрохина» (другие публикации о Д. И. Митрохине — в перечне). 1924 — доктор полиграфического факультета Академии художеств (курс книжной графики — до 1934).

В 1920-е годы Д. И. Митрохин вновь соприкасается с детской литературой, им проиллюстрировано и оформлено несколько книжек, посреди которых следует выделить уже упомянутого «Золотого жука» Эдгара По (1921—1922) и «Путешествие в страну кино» В. Шкловского (1926), «Октябрьскую азбуку» (1927). Работа над последним изданием еще раз подтверждает блестящее владение художника искусством шрифта. Вид двухтомника сатирического романа Карла Иммермана «Мюнхгаузен» (1930—1932) гласит о том, что живописец очень изобретательно подошёл к решению всего строя этого издания: остро шаржированы персонажи произведения, превратившиеся в типичные, занятные комменты к книжке, остроумна сборка шмуцтитульных листов; переплёт, форзац, суперобложка — всё пребывает в созвучии. С озари 1939 года Д. И. Митрохин работал над оформлением книжки сказок Х. К. Андерсена, получив заказ от германского издательства. Как можно осознать из писем художника, он продолжал создавать достойные внимания иллюстрации, если судить по немногим уцелевшим экземплярам, уже посреди июня 1941 года — этому изданию не судьба было узреть свет…

Им создано несколько 10-ов издательских марок, торговых эмблем и этикеток. В области «малых форм», которая была освоена Д. И. Митрохиным ещё в 1910-е годы, особенное место занимает книжный символ. Совершенный мастер композиции, отлично обладающий как декоративной, так и графической составляющими книжки, тонко чувствующий её природу, он сделал практически полсотни экслибрисов (большая часть их относится к 1919—1923 годам) — эти произведения по праву причислены к наилучшим из сделанных в реальном жанре в Рф.

Но в период с окончания 1920-х до середины 1930-х годов живописец отходит от книжной графики, только временами и без прежнего энтузиазма ворачиваясь к ней. После войны он уже очень изредка делает какие-либо работы для изданий. Исключением можно считать проиллюстрированные и оформленные Д. И. Митрохиным в 1959 году «Французские сказки» (М. ГИХЛ), да одну из последних — оформленную им в том же году книжку мемуаров М. В. Нестерова (М. «Искусство»).

Творчество Д. И. Митрохина претерпевало конфигурации в протяжении практически полувековой его активной деятельности в этой области, как будто предваряя воззвания художника к единственной вероятной для него, да и более броской, уникальной форме приложения его дарования — рисунку, которому с определённого момента предначертано будет стать универсальным выразительным средством его миропонимания. Складывается воспоминание, что такую же «подготовительную» функцию делали и другие виды станковой графики, как будто помогавшие художнику отыскать этот лапидарный, понятный, но далековато не односложный язык главных по содержательности, ёмкости личного, совсем самостоятельного графического почерка произведений.

Ксилография. Резец. Литография

Имея возможность ретроспективно принимать этот творческий опыт, можно следить в его развитии конкретно такую тенденцию: с середины 1930-х годов книжная графика уже не имеет главного значения в творчестве художника, она начинает уступать место ксилографии, гравюре на металле, рисунку и акварели. Работа с натуры никогда не исключалась из числа постоянных занятий, из сферы интересов Д. И. Митрохина, причём он и в этой области повсевременно находил, совершенствовался, что сказалось постепенным преобразованием значения и содержательности рисунка: от нужной в осознании той традиции, к которой он принадлежал, «школы природы» — до выраженной самостоятельной ценности необычного станкового листа.

1923 — начало периодических занятий ксилографией (до 1934). 1925 — 1-ая индивидуальная выставка (Казань — 250 листов). 1927 — начинает гравировать резцом и сухой иглой на металле (до 1951). 1928 — начал заниматься литографией (до 1934). 1935—1941 — работает над серией гравюр цикла «Ленинградские пейзажи» (Петроградская сторона, Центральный парк культуры и отдыха). 1941 — в 1-ые деньки Величавой Российскей войны вступает добровольцем в народное ополчение; — 58-летний живописец работает для издательства Головного штаба, для Института переливания крови («История переливания крови» (1941—1942); — сделал около 100 карандашных и акварельных рисунков, в том числе посвящённых жизни блокадного городка. 1942 — с утра 1 января погибла супруга художника Алиса Яковлевна Брускетти; — летом работает с натуры на улицах блокадного городка и выставляет свои картинки; — в конце года Д. И. Митрохин, после пребывания в поликлинике, в состоянии предельного истощения эвакуирован в Алма-Ату. 1943 — член правления Союза живописцев Казахстана и председатель его секции графики, выставляется, занят приемущественно акварелью.

Гравюрой на дереве Д. И. Митрохин начал заниматься «почти из любопытства», под воздействием Всеволода Владимировича Воинова — 1-го из инициаторов и пропагандистов возрождения ксилографии, как самостоятельной (нерепродукционной) станковой техники, с которым Дмитрий Исидорович был отлично знаком по «Миру Искусства»,— и по музейной работе; в 1941 году они вкупе ушли в ополчение, пережили блокаду, вкупе были в Алма-Ате. В. Воинов приобщил к ксилографии и Б. М. Кустодиева, который из-за заболевания в последние свои годы не был вполне изолирован от творчества только благодаря гравюре.

Д. И. Митрохиным выполнено немногим более 70-ти гравюр, но даже это сравнимо маленькое число произведений в данной области позволяет причислить его к наилучшим российским мастерам ксилографии. Начав с приёмов близких к «чёрной манере», когда предпочтение художником отдавалось белоснежному, немного грубоватому штриху, в предстоящем он приходит к «богатой полутонами серебристой политре и различным фактурным элементам»; он чужд какого бы то ни было «щёгольства виртуозностью» — вначале в гравюре на дереве его влечёт красочная выразительность, с этой целью время от времени он иллюминирует оттиски акварелью — иногда еле приметно, иногда — корпусно и сочно. И тут можно следить цельность митрохинского искусства, о чём гласит отлично прослеживаемая связь его гравюры на дереве и рисунка.

В работах этого периода (1920-е — конец 1930-х) преобладают пейзажные циклы — много ксилографий и резцовых гравюр (живописец сознательно не обращался к офорту, ценя чистую живую линию сухой иглы и резца), литографий, посвящённых тогдашним окраинам Ленинграда — пустырям Петроградской стороны, скверам островов. «Митрохин нескончаемо привязался к совсем особенному в те годы пейзажу этой части городка. Конкретно тут, благодаря бурной застройке начала века, прерванной первой мировой войной и революцией, создался типичный архитектурно неорганизованный конгломерат огромных доходных домов с глухими брандмауэрами, пустырей с великими старенькыми деревьями, нескончаемых заборов и уцелевших древесных домишек. Пейзаж, который нельзя было узреть в других частях бывшей столицы, пленял Митрохина щемящим контрастом в один момент остановившегося в своём пришествии городка и геройски сопротивляющихся ему островков природы».

Начиная ещё с парижских зарисовок, в творчестве Дмитрия Митрохина постоянно находится жанровая тема. Всходит она корнями своими к устойчивой и богатейшей традиции, берущей начало ещё в античности,— продолжение имеет в средневековой книжной графике, в восточных миниатюрах, в рисунках старенькых мастеров, в гравюрах эры Возрождения, в дюреровских народных типах, у малых голландцев, в российском лубке, в конце концов — в японской гравюре укиё-э. Самую большую социальную остроту она приобретает в XVIII веке в именитых сериях французских и британских гравюр «Крики Парижа» и «Крики Лондона»; традицию эту развивают картинки, литографии и фарфоровые фигуры петербургских народных типов начала XIX века.

И если уличные сценки, мелкие фигуры прохожих, как собственного рода «стаффаж», воскрешают фактически все пейзажи Д. И. Митрохина, то в его урбанизированной сюите ксилографий середины 1920-х — начала 1930-х годов персонаж, «человек с улицы» занимает центральное место. Работы этих то по-доброму иронических, то практически гротесковых циклов, совместно с сериями литографий и резцовых гравюр более больших форматов в большей степени соответствует нареченной традиции («Уличные типы», «Мороженщик» «Футболист» «Продавец цветов» «Полотёр» «Петрорайрабкооп» и др.).

В то же время в 1930-е годы в серии торцовых гравюр Д. И. Митрохина, посвящённых жизни приазовья, на замену «жанристике» приходят романтические мотивы, продиктованные энтузиазмом художника «к сюжету в его определенных формах, забота о декоративной целостности и ксилографической выразительности листа».

Свободное владение техническими приёмами ксилографии, к которому пришёл Д. И. Митрохин посреди 1930-х годов закономерно подводит художника к переключению интересов на гравюру резцом, и без того привлекавшую его в ту пору. В то время как торцовая гравюра и литография переживали с 20-х годов возрождение, резцовая гравюра в Рф уже растеряла черты высочайшего искусства, имея только прикладное значение; в Западной Европе также исключительно в 10—20-х годах некие мастера начинают приходить к осознанию для графики самостоятельной ценности её, также издавна пребывавшей там в числе только ремесленных, репродукционных. Живописец, владея общим представлением о технике резцовой гравюры, не имел живых примеров вокруг себя, причём конкретно осознание способностей её для решения самостоятельных задач графика с первых же опытов уводит мастера от репродукционных приёмов — он «рисует» штихелем. По этому поводу Ю. А. Русаков справедливо увидел: «Не будет преувеличением сказать, что это было новое открытие гравюры резцом». Обогащая тональные способности, мастер работает также сухой иглой, более свободная дисциплина полосы которой ещё и приближает её по достигаемым эффектам к натурному рисунку, рисунку пером, что и являлось одной из задач создателя — сохранение живости и теплоты их. Но он не имитирует набросок, а только старается благодаря такому использованию способностей гравюры на металле, придать эстампу свежесть воспоминания, чувственный нрав.

В 20-е годы он обращается к той же теме: пейзажи Петроградской стороны, натюрморт, Ейск, но она получает сюжетное расширение — работы получают огромную динамику, в отдельных случаях — свойства картинности. Посреди 30-х он создаёт цикл эстампов большого формата, посвящённый ЦПКиО, — несколько панорамных пейзажей по эскизам, изготовленным из окон. Отдельную маленькую группу работ составили натюрморты награвированные Д. И. Митрохиным на рубеже 30-х—40-х годов, которые создателем вначале предполагали светлую акварельную раскраску; общее состояние этих работ близко к тому видению, к которому он пришёл много позднее.

Гравюра на металле Д. И Митрохина — уникальное явление в русском искусстве довоенной поры. Настоящий артистизм, с которым мастер смог воплотить узкий чувственный строй и лиризм собственной художнической натуры, не нашёл отклика для поддержки этого свежайшего начинания, и реальная область его творчества воистину в одиночестве занимает место в ряду «крупнейших явлений европейской гравюры на металле XX века» — отмечет живописец, искусствовед Ю. А. Русаков. С ним соглашается общепризнанный спец, знаток офорта В. М. Звонцов: «Он был единственным развивавшим искусство резцовой гравюры прямо до наших дней. Такое представление о Митрохине подкреплялось рассказами о нём живописцев старшего поколения, моих учителей (В. Н. Левитского, Л. Ф. Овсянникова, Г. С. Верейского и других)».

До 2-ой половины 20-х он только два раза обращался к работе на камне. Из сделанного Д. И. Митрохиным в литографии, половина относится к 1928-му году — первому году его настоящего занятия этой техникой эстампа.

Чтобы сохранить живое соприкосновение мягенького литографского карандаша с рабочей поверхностью, он третирует корнкопиром, позволяющим переносить за ранее изготовленный набросок — живописец работает прямо на камне. И тут он применяет всё достояние приёмов: отрисовывают широким светлым штрихом, употребляет перо, высветляет тон, процарапывая длинноватые параллельные штришки (что может быть только при работе конкретно на печатной плоскости). Более всего им изготовлено станковых литографий под монохромные оттиски — на одном камне, но несколько литографий печаталось с 2-х и даже с 3-х камешков (1929—1931).

В его литографиях властвует та же тема, что и в торцовой гравюре — ленинградская улица, рыбацкий Ейск. Наилучшая серия — «Шесть литографий, раскрашенных автором» (1928). И тут внимание художника сосредоточено на ярких уличных типах, эти работы доносят до нас вид городка, запах ушедшей эры…

Недолговременное увлечение этой техникой вылилось для Д. И. Митрохина опытом использования её в книжной графике — были оформлены «Избранные сочинения» Н. С. Лескова (1931). Последнюю литографию живописец сделал в 1934 году — это пейзаж ЦПКиО, более к ней он никогда не обращался.

1944 — в июле переезжает в Москву; с сих пор начинает систематически заниматься акварелью и рисунком; временами ворачивается к книжной графике (до 1960-х). 1946 — возобновляет занятия гравюрой на металле (до 1951). 1959 — начинает работать цветными карандашами. 1967—1969 — выполнил несколько гравюр сухой иглой. 1969 — присвоено звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР. 1971 — последняя статья Д. И. Митрохина «Рисовать каждый день» («Творчество», № 4) 1973 — выставки в Малой галерее издательства «Искусство» (Дрезден) и «К 90-летию и 70-летию творческой деятельности» в Союзе живописцев СССР в Москве (более 800 листов). 7 ноября живописец ушёл из жизни.

В столичный период творчества Д. И. Митрохин два раза ворачивался к гравюре на металле — 20 эстампов 2-ой половины 1940-х годов — начала 1950-х и несколько работ в конце 1960-х. Посреди этих произведений есть несколько высококлассных, из которых следует именовать «Тарань» (1948) — очень выразительную, оживленную гравюру, — «Яблоко и орехи» (1969), которая даже без подразумеваемой раскраски создаёт воспоминание полностью законченной.

Набросок

При всех успехах Д. И. Митрохина в книжной графике и достижениях в гравюре, более значительную и значимую часть творчества являет собой станковый набросок. Это понятие соединяет воединыжды и фактически карандашные работы, и акварель, и работы, изготовленные в смешанной технике — главные занятия последних 30 лет его жизни. Сотки малеханьких станковых листов (в подавляющем большинстве своём размером с открытку, блокнотную страничку) содержат более колоритное и впечатляющее выражение миропонимания художника; в их очень органично соединились графическое и живописное начала; эти создававшиеся в протяжении многих лет сюиты — заполненные жизнью странички дневника.

Большая часть изучавших наследство Дмитрия Исидоровича Митрохина приходит к выводу, что последнее тридцатилетие его творческой жизни предстаёт более увлекательным по многим характеристикам. Это — способ, который стопроцентно удовлетворял художника, не сковывал, не вынуждал соответствовать заказу, это — отысканная им универсальная форма самовыражения, к которой он, когда сознательно, а когда безотчётно, шёл не протяжении многих лет, это — синтез всего понятого и выстраданного им, вылившийся в упоённое, стабильное повествование, слагавшееся ординарными естественными словами ясного и гармонического языка сотен произведений. В таковой оценке последнего периода, не отрицая значимости всего изготовленного им ранее, солидарны все, кто отлично знал и ценил его творчество: М. В. Алпатов, Ю. А. Русаков и Е. А. Кибрик, Н. И. Харджиев, В. М. Звонцов, А. Рэнсом и И. В. Голицын, в конце концов — архитектор Л. В. Чага, очень тонко и вчувствованно понимавшая эту работу, ставшая проницательным и небезучастным очевидцем торжества по-настоящему свободного искусства.

Василий Михайлович Звонцов, возглавлявший редакцию издательства «Аврора» (1973—1977) — наилучшего российского той поры, и готовивший к публикации книжку о Д. И. Митрохине, обязан был перестроить монографию, после того как во всей полноте увидел изготовленное художником в последние десятилетия. Он гласит о «неожиданном и ошеломляющем» воспоминании, которое произвели на него эти блокнотные листки: «На завершающем шаге этого пути живописец достигнул совершенства необыкновенного, вероятного в редчайших случаях. Он обрёл полное единство плана и средств выражения».

И вправду, «третьим» периодом собственного творчества Д. И. Митрохин опроверг закоренелое мировоззрение о невозможности для художника «свежего взгляда», «молодого восприятия» в преклонном возрасте. Рисунками своими, отвечая на мировоззрение К. Гамсуна о том, что «ни от 1-го человека нельзя ждать, чтоб он… писал так отлично после пятидесяти лет, как писал до этого» — уверительностью, щедростью и цельностью собственных произведений мастер заявляет, что очень почти все находится в зависимости от внутреннего мира этого человека, и от дисциплины, которой он следует — живописец уже не способен начертать ровненькую строку, но его работы потрясают уверенностью линий, звучностью образов до последнего денька.

Тем, кто приходил к нему с намерением дать дань «живой реликвии», «последнему мирискуснику», Дмитрий Исидорович заявлял, что уже издавна «нет того Митрохина», что «кнебелевский Митрохин» его совсем не интересует. «Расхваливали его книжную графику… восторгались экслибрисами. Посреди таких гостей встречались не только лишь „книгоеды“, „сборщики“, да и живописцы. Никто из их не вспоминал ни гравюр Митрохина, ни его рисунков. Дмитрий Исидорович очень бывал раздосадован такими посетителями, сурово багровел и гласил, что он „ещё не мёртв“…Широкими, тяжёлыми шагами он проходит через комнаты. Одежка очень просторна на его исхудавшем теле. Вспоминались статуи Джакометти. Но глаза глядят остро и молодо. И кисти рук, необыкновенно выразительны, до конца сохранили свое изящество и силу.»

И зависимо от готовности пришедшего к восприятию поиска, волновавшего тогда художника, а Д. И. Митрохин был проницателен — всегда «очень отлично лицезрел собеседника», он раскладывал перед ним последние работы: умопомрачительно различные пейзажи, наблюдаемые из 1-го и такого же окна, очень содержательные постановки — два, три предмета, различные интерьеры, увиденные в одной и той же комнате…

Это и рассказ без литературщины, когда «герои» живут собственной жизнью, имеют выраженный нрав, характер, ведут взаимодействие, и театр — настоящий драматизм практически заставляет зрителя находить, улавливать настроения, интонации «актёров». Может быть, это единственная положительная кандидатура евреиновской театрализации? С Н. Н. Евреиновым, кстати, Д. И. Митрохин был отлично знаком, и как с создателем, и как с драматургом, и как с человеком (они даже «сошлись» в одном издании — на титуле «Первобытной драмы германцев» только-только сделанная графиком издательская марка «Полярной звезды»),— как, вобщем, он был знаком и со многими актёрами, литераторами. Он и сам в юности писал стихи — в 1908 году в Харькове Н. Поярков выпустил альманах «Кристалл» с его обложкой, чем же не исчерпывается роль в издании Д. И. Митрохина — тут помещено два стихотворения из его цикла «К югу»: «Рыбаки» и «Зной», которые навеяны мемуарами о Ейске и об Азовском море. В альманахе участвовали Андрей Белоснежный, Константин Бальмонт, Alexander (Александр Брюсов), И. Новиков, С. Кречетов и другие.

«Still—Leben»

Во времена, когда он начинал, общая тенденция пространственного творчества предполагала «избавление» от диктата конкретного осознания натуры — так П. Клее, прямо за П. Сезанном, одним из первых бросившим вызов, по мысли Р.-М. Рильке в письме В. Гаузенштейну, «как потерпевшие крушение либо зажатые в полярных льдах, превозмогая себя, стремится до последней минутки вносить на бумагу свои наблюдения и переживания чтоб их жизнь прочертила след на незапятнанных местах листа, куда ранее никому не удавалось добраться» — эта неминуемая потребность преодоления «академического тупика», совсем исчерпавшего себя фотонатурализма, да и — салона, вкусовщины, «манер», «имитаций» и «реконструкций», когда запечатлеваемые объекты лишены были содержания; но нефигуративное искусство в некий момент достигнуло «великого предела» — безучастные, и к создателю, и к «потребителю» искусства, формы (в ответ на бесстрастную игру собой) опять стали только предлогом, а не выражением мысли.

Сначало Д. И. Митрохин волею судеб оказался в лагере тех, кто был поближе всего к салону, но тогда в Рф это был неминуемый путь эстетики, противопоставленной засилию непристойности, бесцеремонно вторгавшейся в искусство; он испытал и другие воздействия, шаг за шагом преодолевал их две третьих собственного пути, оставаясь притом высококлассным мастером.

«Обратный путь», но путь к «новым просторам», был также труден, до времени, когда «прорвался новый голос» — мучителен. «Заказы издательств прекращаются. Заказчики разочарованы — прежнего мастера-виртуоза не существует».

По словам Л. Чага, художнику пришлось начинать со штудий, застенчивых рисунков, «грязи» ученических натюрмортов, чёрных теней. Этот мудрейший живописец возвращает «предметность» изображаемому — с одной только различием: сейчас «компоненты повествуемого» одухотворены, он наделяет их новым смыслом роли, без потребности в сентиментально-декоративном, сверхреалистическом либо запредельно обобщенном — они небезразличны к зрителю, средством своим заявляя о праве на доверительный, искренний диалог художника с ним… Создатель — представитель тех «основных сил» (о времени прихода их вопрошал некогда один польский живописец), которые не провозглашая собственной новизны, не декларируя себя в военной терминологии «передовыми отрядами» (которые такими закончили являться, как были приняты в свои объятия масс-культурой, и возвещаемы везде), тихо и поочередно, без рекламы и аффектаций, начал отлично делать своё любимое дело, наделяя новым смыслом и место — для выражения огромных мыслей нет потребности в циклопических форматах.

Эти циклы не нуждаются в классификации — всё и так ясно: стекло, аптечная посуда, фрукты, рыбы, цветочки, сухие цветочки…

Меж иным, цветочки тут — это не просто прекрасные растения либо разновидности их, они владеют не только лишь свойствами живого, но — качествами передавать цвета настроения собственного «второго» создателя — честного, терпеливого и вдумчивого ученика «первого». Аптечные пузырьки, благодаря заботе создателя, очень инициативно превосходят свою утилитарность. Фрукты радуются, орешки таятся, раковины вот-вот подерутся, тут стулья — продолжение собственных обладателей, а не напротив.

«Были и „андерсоновские“ сюжеты — иголка и булавка, моток шпагата. Кустарные игрушки — свистульки, жеребцы, петушки, древесные, расписные яичка — являлись на рисунках в самых внезапных воплощениях и интерпретациях: меняли расцветку, пропорции, переносились в воображаемое место, разыгрывались сцены, „мелкие катастрофы“».

Сухие ветки старенького дерева щедро усыпаны цветами.

Только у величавых мастеров этого жанра в XVII веке либо в наше время у Дж. Моранди вещи, предметы и плоды живут таковой полной и глубочайшей и персональной жизнью, как в рисунках Д. И. Митрохина. Когда-то А. П. Чехов, показав на пепельницу, произнес: «Хотите, напишу про неё рассказ». Вот такие «рассказы» писал карандашами и акварелью живописец. Но они меньше всего литература. Эти растения, плоды и предметы увидены художником с некий необычной глубиной и проницательностью, в каждом из их он чувствует вроде бы личность, запертую в форму, одетую в цвет, но говорящую ему о тайне творения... — Е. Левитин . Я не люблю слова «натюрморт». Лучше другой термин «Still—Leben». Размеренная, сокрытая жизнь, которую может и должен узреть живописец... Практически всегда я нахожу в вещах какую-то доброту, дружелюбие. И охото поведать об этом. ...Когда я рассматриваю свои картинки, более удачные мне кажутся чужими, зато недочеты ощущаю, как собственные ...Когда меня спрашивают о том, какие из собственных работ я ценю более всего, я обычно отвечаю: те, что будут изготовлены завтра. Так как работа всей жизни — подготовка к тому, что сделаешь завтра. — Д. И. Митрохин. О рисунке .

Галерея

Статьи Д. И. Митрохина

«Художественные выставки в Москве» — «Утро». Харьков, 1907, 25 января «Помертная выставка картин Б. Э. Борисова-Мусатова» — «Утро». Харьков, 1907, 27 февраля «Богема» — «Утро». Харьков, 1907, 4 ноября К. Гис. — «Юность», 1907, № 2—3, с. 13, 14 «Манга» Хокусаи. — «Русская молва», 1912, 22 декабря. Анонимно, без заглавия. — 1-ая статья о величавом японском художнике, написанная русским создателем. Авторство Д. И. Митрохина отмечено в докладе П. И. Нерадовского (1919). 1870 год во французской карикатуре. — «Глас жизни», 1915, № 7, с. 16 «Бедствия войны» Жака Калло. — «Голос жизни» (Петроград), 1915, № 10, с. 14, 16 Картинки В. Д. Замирайло. — «Новый журнальчик для всех» (Петроград), 1915, № 5, с. 54, 55 О Нарбуте (по поводу выставки в Российском музее) — в книжке «Аргонавты» (Петроград), 1923, с. 19—21 Памяти Нарбута. — Посреди коллекционеров, 1922, № 9, с. 5—9 О рисунках М. Добужинского к Тупейному художнику Н. Лескова и В. Конашевича к Стихотворениям А. Фета. — Посреди коллекционеров, 1922, № 7—8, с. 71, 72 Заметки об офорте. — в книжке П. А. Шилинговского «Русские гравёры». Казань 1926 В. М. Конашевич. — в книжке «В. М. Конашевич о для себя и о своём деле». М. 1968. С. 115—119 О рисунке. — журнальчик Творчество, 1971, № 4, с. 6—8

Художественные объединения, в каких состоял Д. И. Митрохин

1904—1908 — «Мурава» (Артель художников-гончаров). Москва. 1905—1924 — Столичное приятельство живописцев. 1906—1911 — Общество имени Леонардо да Винчи. Москва. 1909—1913 — Тверской общественно-педагогический кружок. 1910—1923 — Альянс российских живописцев (СРХ). Москва — Санкт-Петербург (Ленинград). 1911—1914 — «Кольцо» (Группа живописцев). Харьков. 1911—1921 — «Московский салон». 1915—1917 — «Квартира № 5». Петроград. 1916—1924 — «Мир Искусства». Санкт-Петербург — Петроград. 1916—1929 — Императорское (с 1917 — Всероссийское) общество поощрения художеств (ОПХ); с 1917 — в Комитете. Петроград — Ленинград. 1919—1922 — «Дом Искусств». Петроград. 1922—1932 — Ассоциация живописцев революционной Рф. Москва. 1923—1928 — «Шестнадцать» (Группа живописцев); 1923, 1924 и 1927 — участвовал в выставках. 1923—1929 — «Жар—цвет». Москва. ?—1930 — Община живописцев; с 1923 — член правления. Санкт-Петербург — Ленинград. 1926—1929 — Ассоциация художников-графиков при Доме печати. Москва. 1928—1929 — Секция гравёров (ОПХ); член-учредитель. Ленинград. 1928—1930 — Общество живописцев (ОЖ). Ленинград. 1928—1932 — Общество художников-графиков; член-учредитель. Ленинград. 1932—1939 — возглавлял графическую секцию Ленинградского отделения Союза живописцев СССР (ЛОСХ).

Книжки и статьи о Д. И. Митрохине

Замирайло В. Д. И. Митрохин. — «Зеркало». 1911. № 20 Мантель А. Д. Митрохин. Вступление Н. Рериха. Казань. 1912 Левинсон А. Художественные издания. — «День» (приложение «Литература, искусство и наука»). 1913, 16 декабря. Философов Д. Прекрасные книги. — «Речь». 1915, 19 января. Лисенков Е. Две книжки с рисунками Митрохина. — «Дом искусств». 1921, № 2, с. 108, 109 Воинов Всеволод. Книжные знаки Д. И. Митрохина. Петербург. 1921 М. Кузмин, Воинов Всеволод. Д. И. Митрохин. Москва. 1922 Kuzmin M. Voinov V. D. I. Mitrokhin. Moscow—Petrograd. 1922 Kusmin M. Woinov W. D. I. Mitrochin. Moscau—Petrograd. 1922 Kuzmine M. Voïnov V. D. I. Mitrokhine. Moscou—Pétrograd. 1922 Эттингер П. Д. И. Митрохин. М.: Детская литература. 1940 Русаков Ю. Новые произведения Д. Митрохина. М.: Искусство. 1961 Алпатов М. Картинки художника Митрохина. Журнальчик «Декоративное искусство СССР» № 5. 1962. С. 32, 33 Koivtun Y. Dmitry Mitrokhin’s Metal Engravings. Soviet Literature. Moscow. 1964. I. PP. 167, 169 Русаков Ю. Дмитрий Исидорович Митрохин. Л.—М. 1966 Александрова Н. Д. И. Митрохин. — Искусство книжки. В. 5. М. 1968. С. 146—153 Звонцов В. Наследство Дмитрия Исидоровича Митрохина (1883—1973) — Журнальчик «Искусство». № 8. 1974. С. 33—38 Сурис Б. Дмитрий Митрохин. — Русская графика '73. М. 1974. С. 78—84 Алпатов М. Картинки Митрохина последних лет. — Вопросы русского изобразительного искусства. М. 1975. С. 238—251

Адрес выставочного зала "Пересветов переулок"

Режим работы выставочного зала:

ЕЖЕДНЕВНО с 10 до 21

вход бесплатный